Alex Dragon (alex_dragon) wrote,
Alex Dragon
alex_dragon

Categories:

И ещё несколько слов об Ефремове и его персонажах

Если бы каждый раз, когда кто-то говорит о «ходульности» и «картонности» персонажей Ефремова, его слова можно было конвертировать в кирпичи, то уже можно было бы построить по школе каждого цикла и ещё осталось бы на бассейн для проведения игр Посейдона и театр для праздника Пламенных Чаш.

Ещё один: http://smirnoff-v.livejournal.com/329348.html

Антон Лазарев в свежей статье верно подметил, что для более-менее адекватного восприятия произведения у автора и читателя должно быть общее понятийное поле, один жизненный контекст, общий опыт. И такой с его современниками у него был — опыт преодоления обстоятельств при строительстве нового общества, опыт неотчуждённого труда, через который так или иначе прошли многие советские люди в 20-40-е годы. А у нынешнего поколения такого опыта нет, поэтому и образы зачастую для нашего современника слишком схематичные и отчуждённые.

Это, в общем совершенно верное наблюдение. Однако, мне кажется, есть ещё и такой нюанс: личный резонанс с автором. То есть совпадения того поля не только на уровне макропонятий, но и лично психологических особенностей автора и читателя. Сам Ефремов явно утверждал, что усложнение общественных отношений требует одновременно утончения души, более тонкой и тщательной рефлексии индивидальной психической структуры личности и её большей чуткости к окружающему миру и себе как части, продолжению и воплощению этого мира, некоего повышенного относительно нашей (да и современной ему) обыденности уровня эмпатии. Чего его тексты по сути и требуют от читателя — чтобы принять их, надо иметь эту самую чуткость.

Многие готовы ещё как-то воспринимать эти тексты умом, не не сердцем. Честно говоря, это ничем не лучше совершенно бездумного отношения.

Я сам пережил, пожалуй, обе эволюции — и от ума к сердцу, и от сердца к уму. «Туманность Андромеды» мне попалась лет в одиннадцать и воспринялась просто как такой своеобразный приключенческий роман. Как всякого отрока меня больше интересовал экшн, чем какие-то там идейные рассуждения, психологические моменты или моральные тонкости. Потом мне попался сборник, в который кроме «Туманности» входили некоторые рассказы, повесть «Звёздные корабли» и цикл «Великая Дуга». Помню, что особенно понравилась «Обсерватория Нур-и-Дешт» и «На краю Ойкумены» (именно вторая часть, «Путешествие Баурджеда», честно говоря прочитал тогда только для галочки, не попёрло, а вот путь Пандиона был ярок, ясен и понятен). Перечитывалось это вместе с «Туманностью» не раз, и как-то вот привык. А потом наконец, через пару лет попал «Час Быка». И я с ходу просто влюбился в героев.

Думаю, это свойство такого вживания и сопереживания характерно для многих, если не всех, книжных детей, когда жёсткость внешнего мира ещё не довлеет над непосредственностью восприятия и искренностью чувств, а начинающееся половое созревание вкупе с пусть маленьким, но всё-таки каким-то опытом, создаёт фон для обострённого восприятия коллизий и эмоций персонажей не только как абстрактных как-то взаимодействующих друг с другом на уровне идей и логики единиц, но становится понятна их страстность в воплощении этой идейности и логики. Если при том в книге яркие образы противоположного пола, то это сильно действует как своего рода катализатор.

И ещё замечу, что мы были дети не просто книжные, а советские книжные дети. Нас старались оградить от откровенно циничного, эгоистичного, меркантильного и потребительского отношения к людям и миру, при этом стараясь дать как образцы наименее этому подверженных и наиболее принципиальных и последовательных героев, которые часто проходили путь от пустой расхлябанности к наполненной целостности. Детям до какого-то возраста нет ни возможности, ни причины не доверять старшим, поэтому, особенно когда окружающая среда не является предельно жестокой, а хоть как-то соответствует декларируемым ценностям — то это должно во многих случаях «выстреливать», прививаться, прежде чем жизнь выльет на голову полный ушат всякой дряни. Хоть бы это и было ценой некоторой «наивности» и «инфантильности».

Прежде чем прийти к Ефремову, нужно было сперва освободить кукол с Буратино, съездить в Солнечный город и слетать на Луну с Незнайкой, проехаться на печке с Емелей и победить Кощея с Иванушкой, помёрзнуть с Морозко и слетать на ковре-самолёте с Хоттабычем, нырнуть в глубины океана и пожить на Таинственном острове с капитаном Немо и провести десяток-другой тысяч миль в мореплавании с Солнышкиным и капитаном Врунгелем, спасти планету от страшного вируса, победить пиратов и вырваться из плена астероида вместе с Алисой. Кстати, стоит отметить, что подобный набор персонажей был сплавом книг и кино — того детского кино, которое остаётся на данный момент уникальным феноменом в истории культуры.

Были ли для меня герои той же «Туманности» тогда «ходульными», а их мир нелогичным? Проще всего с миром — конечно нет, чего же ещё желать от мира воплощённой мечты, добра и справедливости? Детали — дело обсуждаемое и наживное, но суть-то в другом. И эта суть не заставляла в себе сомневаться. А герои — ну может они и не такие, как в других «взрослых» книжках, но а скажем, Буратино или Иванушка — они ходульные? А когда в мультике Персей бился с Горгоной, когда в кино летели стрелы Робин Гуда — на чьей ты был стороне, а читатель? Чего ты им тогда сопереживал, почему радовался победам и грустил неудачам? Забыл?! А ведь было, было, дорогой читатель. И тебе было всё равно, что борода Карабаса-Барабаса приклеенная, а под рясой Тука привязан мешок с тряпками.

При том подспудно чувствовалось, что это всё-таки не персонажи детских сказок, а уже «сказки для взрослых», и доброта, открытость и искренность Дар Ветра — они не натужные, из пальца высосанные, а именно такие, как сказал автор. И эта доброта и искренность были дороже мнимых или настоящих недостатков произведения. Ещё сильнее это проявилось при чтении «Часа Быка». Когда принимаешь героя, как себя — нет уже особого дела до того насколько там виртуозно с точки зрения спесивых знатоков художник вырисовал детали, строго ли по циркулю завитушки. Это «кино» не про детали. Это кино уже про тебя. Каков ты — такая и постановка.

В этом смысле Ефремов следует, наверное самой древней традиции в искусстве, его книги — это мистерии. А мистерия — это не акт отстранённого созерцания, а акт проживания.

Можно по разному относиться к такому деятелю, как Кургинян, но он однажды сказал такую вещь, которая может быть и останется в истории как самое его ценное высказывание:

«И разница тут такая же, как между «пещным действом» или любой католической мистерией – и площадным театром, площадным действом. И то, и другое – прекрасный жанр. Была греческая трагедия – великий жанр (Эсхил, Софокл, Еврипид), и были элевсинские мистерии, на которые шли люди. В чём, по большому счёту, разница между одним и другим? Я много думал об этом как театральный режиссёр, который посвятил свою жизнь именно паратеатру, то есть театру, способному ставить современные мистерии.

Разница тут заключается в том, что зрителю театра – интересно, и там всё определяется качеством этого интереса: интересно, очень любопытно, прикольно, просто любопытно и так далее. И это зритель театра. Это зрелище. Это зрелище может быть интеллектуальным или антиинтеллектуальным, глубоким или плоским, высокоэмоциональным и духовным или омерзительным, но всё равно это зрелище.

Тем же, кто приходит на элевсинскую мистерию, кто идёт за ней босиком по болотам, в которых копошатся змеи, кто рвётся туда, — им не интересно, и не любопытно, и не прикольно. Им — НУЖНО. Предельно нужно.

Если у вас есть то, что называется семантическим слухом или абсолютным ощущением того, в чём разница между словами вашего родного языка, то прислушайтесь к этому. «Нужно» и «интересно» – это разное. «Нужно» и «прикольно» – это разное. «Нужно» и «любопытно» – это разное».


Да, были моменты, когда казалось, что герои «Туманности» может излишне схематичны, не так живы и задорны, как персонажи тех же Стругацких, но вот то воспринятое внутреннее тепло было всегда важнее подобных оценок.

А дальше, ещё лет так через пять, открылись «Лезвие» и «Таис Афинская», а вместе с ними творчество писателя как некая последовательная целостность, увиделось единство линии. Стала больше работать голова, появился ещё больший жизненный опыт — кстати, с его горечью и цинизмом, были и критика, и внутренние споры о каких-то вещах. Но, даже тогда, мне уже не приходило в голову опровергать вот то главное и корневое, чувство которого прошло со мной через уже бОльшую часть жизни.

А ещё дальше — чем больше укатывалась жизью душа со всеми победами и поражениями, начал всё больше понимать, что эта «схематичность», «картонность» — это была картонность моей собственной головы, стали замечаться какие-то нюансы, пониматься незамеченные детали, как интеллектуального, так и психологического свойства. И стало окончательно понятно, что герои-то действительно, без дураков, без натяжек живые. Просто их отношения, цели, мысли, чувства и разговоры — это отношения, цели, мысли, чувства и разговоры взрослых людей. Именно так — не инфантильных солипсирующих невротиков, мнящих себя пупом Вселенной и прогибающих её образ под хотелки своего слабого, тщедушного и самолюбивого «я», а полноценных, ответственных, твёрдо стоящих на ногах людей. Каким был сам их породивший автор.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 45 comments