October 11th, 2019

Зелёный

Вместо эпитафии

Отрывок из так и ненаписанной лет так пятнадцать назад небольшой повести о жизни в 90-е — начале нулевых.

Шли новости. Та же мешанина политических и прочих деятелей, груда разрозненных фактов, что и утром. Динамики пробормотали: «Сегодня, в… часов… минут… с космодрома…» Санька оторвался и глянул на соседний монитор. По сравнению с утренним выпуском добавилось сообщение о стыковке корабля со станцией. Мелькнула картинка стыковки, панорама Земли. На том сюжет закончился. Пошли новости культуры.

Несколько человек деятелей культуры, в основном артистов, ещё старой советской «гвардии», президент осчастливил какими-то званиями. Сане стало неловко, стыдно и противно. Старые люди, фильмы с которыми он знал с детства, которых он помнил красивыми, бодрыми, сильными, униженно благодарили барина за то, что с плеча пожаловал. Даже не шубу. Какие-то побрякушки. Санька не удивился бы, пожалуй, если бы они в это самое плечико поцеловали: «Спасибо, барин!» Что могли они сделать, отдав лучшие годы служению тому, без чего себя не мыслили? Как их всю жизнь убеждали, не только музам, но и «Родине». А «Родина» так их отблагодарила… Он не знал, осознают ли они сами степень своего унижения, всю показушность и бутафорию действа. Ему их было жаль.

Но были там и другие «деятели», ещё не старые, уже давно известные, в соку, не глупые, с бюджетами, рекламой на всех каналах и прокатом в стране почти было уже умерших кинотеатров, которые точно так же елозили по кремлёвскому паркету, шаркали ножками, кивали головками и жали высочайшую ручку. Это тоже было противно. Они же учили когда-то маленького Саньку: не будь сволочью, не предавай оптом и в розницу, не оставь друга, не кланяйся чинам и не стелись перед большими погонами. Радуешься — радуйся, живёшь — живи, сел на коня — скачи во весь опор. Если убеждён в чём-то — держись этого, пришлось взять в руки оружие — держись до конца, будь на тебе кожанка комиссара, китель белого офицера или пропахшая горем, болью и грязью окопов сорок первого года гимнастёрка.

Увы. Жизнь била хрусталь, да какой там хрусталь — тоненькое ещё оконное стекло Санькиной души, разбивая на всё более мелкие осколки, крушила и всё не могла добить. Даже не злобно, а с равнодушием пресыщенного всеми мыслимыми и немыслимыми способами сластолюбца. И одним из ломиков в её руках были эти люди. С такой лёгкостью отправившие на помойку свои же труды. Старательно не замечающие горечи, боли и вопроса в глазах тысяч санек. Их показного юношеского цинизма, перерастающего в угрюмость не верящих ни в бога, ни в чёрта потёртых мужиков.