February 17th, 2018

Зелёный

(no subject)

У Майсуряна появился пост про Тухачевского, основанный преимущественно на цитировании книги 20-х годов некоего Пьера Фервака (Реми Рура), во время мировой войны сидевшего с Тухачевским в одном лагере военнопленных. Не буду здесь вдаваться в обсуждение ни самого Тухачевского, ни критики приведённых отрывков, но скажу о том, на какие мысли они меня навели. Сперва конечно слегка офигеваешь от описаний широты души будущего красного маршала, но потом появляется этакое своеобразное чувство, что нам под видом мемуаров подают очередных медведей с балалайками под хохлому, матрёшками, водкой и цыганами. Что в свою очередь наводит на мысль о природе данного образа.

И так, все эти медведи и балалайки — они вообще не про русских и не для русских, это не про то «как они нас представляют». Нет. На собственно «нас» им вообще плевать. Как в общем-то подавляюещему большинству обывателей в любой стране на любых иностранцев. Рефлексия иностранной культуры в этих случаях ровно настолько глубока и изощрённа, насколько ярко проецирует собственные проблемы и страхи рефлексирующего. Условный европеец, родивший и распространивший миф о медведях — это скорее всего мелкий или средней руки чиновник, работник умственного труда, клерк, серая лошадка пропахших пылью контор, наследник многих поколений Акакий Акакиевичей, человек с пелёнок погребённый под многопудовыми томами и свитками разделов и параграфов, со раз и навсегда строго определёнными направлениями движения. Вы думаете все эти гоголевские шинели и чеховские люди в футлярах — это русское изобретение и уникальная фишка? Да ни боже мой. Это портреты любого европейского чиновника. Они в этих шинелях жили на поколения дольше нас. Историки радуются, что западноевропейская источниковая база очень богата, всякие архивы простираются чуть ли не до раннего средневековья, а иногда создаётся впечатление, что контора писала безостановочно вообще со времён Римской империи. Это поколения и поколения бюрократов сидели и строчили параграфы, из века в век дотошно определяли линии разграничения людей от людей, определяя и переопределяя со всей тонкостью площадь, выделенную конкретному чёрту на конкретном острие иглы.

Поэтому, читая эту статью, думаешь, что в ней скорее и явственнне всего виден не столько Тухачевский, сколько желание мьсе Реми Рура поярче продать русского ярмарочного медведя. Иначе рюске не продасться, господа европейцы жаждали экзотики. Кому интересно, чтобы рюски были обычными людьми? Это скучно, на бюргера господа европейцы могут и в зеркало посмотреть. Скучно-с. А они, как выше было сказано, в шинели жили гораздо дольше нас. А хочется, ой как хочется иногда перчику, послать к чёртовой матери жёсткие крахмальные воротнички и европейские порядки с их святой верой в полицейскую правоту, с их всеобъемлющим регламентом и чёткими циркулярами указаний какому сверчку какой шесток полагается. Вот и пригождается образ русского медведя, на которого можно спроецировать свои подавляемые желания и казарменные охреневания. «Я держу равнение, даже целуясь» — вы думали, это про нас? Да нет, это в гораздо большей степени про них, про людей закона и параграфа, потому что любой еврохипстер самой фривольной ориентации свободен ровно до ближайшего шуцмана.

Человеку, живущему всю жизнь за решёткой — пусть даже это решётка правил, которого с измальства дубиной заставляют верить в святость «закона» (вспомните отличный фильм «Закон есть закон») и нарисованных линий, уже не в состоянии представить себе что-то за пределами норм и параграфов. Он неспособен жить не по шаблону. А психика не выдерживает, самая комфортная тюрьма — всего лишь тюрьма. И единственной альтернативой такому психически изломанному сознанию представляется только хаос — тот самый бунт бесмысленный и беспощадный, лихая пьяная удаль бездумного и крайнего загула. Но это делать самому не положено — нельзя-с, запрещено-с, поэтому нужен образ другого, который в себе воплощал бы эту слепую ярость и безнадёгу. Поэтому когда в «их» литературе, искусстве появляются условно русские персонажи, которые нас смешат своей картонной непохожестью — это не потому что они не знают, какие мы настоящие, а потому что им и не надо этого знать, они ведь изображают не нас, а своё альтер-эго.