August 23rd, 2017

Зелёный

Про Жеглова и Шарапова


Давно заметил, что в критике и обсуждениях «Места встречи…» частым предметом споров являются образы Жеглова и Шарапова. Обычно граждане полярно делятся на тех, кто «за Жеглова» и тех, кто «за Шарапова», явно и неявно противопоставляя их как антагонистов. Товарищ Майсурян пошёл ещё дальше: к этому добавил и другое модное поветрие — искание признаков разложения советского общества в произведениях той или иной поры советского бытия, знаков-предвестников грядущей катастрофы и, так сказать, ростков контрреволюции. Само по себе занятие довольно увлекательное, однако слишком чреватое модернизацией, подгонкой прошлого под требуемую схему, вчитывание современности в иной исторический и культурный контекст.

Позволю себе не согласиться как с трактовками образов в качестве стоящих по разные стороны баррикад, так и с углядыванием в Шарапове каких-то признаков деградации и разложения.

Безусловно, части публики импонирует брутальная энергия Жеглова, особенно в бесподобном исполнении Высоцкого. Однако рискну предположить, что эта любовь связана не столько с бескомпромиссной революционной сознательностью, к которой апеллирует Майсурян, сколько с самой этой брутальностью — быкам нравятся быки. А характеры типа Жеглова в иной обстановке, чем представлена в картине, часто становятся редкостными эгоистичными жлобами, с лёгкостью и непринуждённостью перешагивающими через чужие страдания. Он легко бы мог быть бандитом.

Однако это я пишу вовсе не для того, чтобы опорочить «светлый образ», а показать опасности и слабые стороны такого психологического склада. Кои должны всенепременно обкатываться, уравновешиваться и вводиться в здравое русло общественным воспитанием. И таковое явно сыграло роль в судьбе персонажа — он всё-таки боролся с бандитами, а не разбойничал сам, причём он являет собой буквально архетипический, обнажённый как лезвие принцип бескомпромиссной, непреложной и неотступной, не знающей никих скидок сраведливости. Справедливости не бытовой, мелочной мещанской, а той которую ранее назвали бы божественной. В иное время и в ином месте его бы назвали орудием кармы — неотвратимым, как лавина, после того как упал вызвавший её камешек. Однако такая сила сама по себе слишком стихийна, необуздана, в природе она не разбирает где просто участок голой земли, а где дом на пути потока. Ей нужна узда смысла, разума и меры, направляющие этот поток по осознанно избранному пути чутко, расчётливо и осторожно, так, чтобы сила совершила полезное действие, а не сносила без оглядки всё на своём пути.

Эту обуздывающую, вразумляющую силу представляет собой Шарапов.

И вот тут я перехожу к главному, что хотел сказать: Глеб Жеглов и Володя Шарапов — это не противоборствующие — в интерпретации некоторых комментаторов даже враждебные — а дополняющие друг друга стороны, две части одного целого, две стороны одной медали, два аспекта, две ипостаси одной сущности. По сути это один образ.

Именно таким по идее и должен был быть советский гуманизм вообще и «органов» в частности — твёрдость и решительность по отношению к безобразному, но в то же время чуткость к нюансам, тонкость и точность в оценивании и взвешивании обстоятельств и дел, отделяющая зёрна от плевел, не ломающая, пря напролом к цели всё что попадается по пути. Сила, но безусловно добрая и справдливая сила. Добро без справедливости и справедливость без добра — невозможный оксюморон, тогда они оказываются не добром и не справедливостью.